СМЫСЛОВОЕ ТКАЧЕСТВО,
или
Путешествие
в Эльфию - 5
итоги ландшафтной аналитики в Грузии в октябре 2025
СМЫсловое
ткачество,
или
Путешествие
в Эльфию - 5
ткачество,
или
Путешествие
в Эльфию - 5
итоги ландшафтной аналитики в Грузии в октябре 2025
Арсений Белорусец
Со-ведущий, исследователь метода
Обсуждая вечером первого дня с Андреем Сычевым динамику группы, мы сошлись в том, что опорные точки опыта уже заложены, и теперь дело за повышением уровня их связанности между собой. Точки ведь хоть и опорные, но пока они не соединены смысловыми нитями в единую ткань, на них не столько опираешься, сколько балансируешь.
Мы c Андреем часто советуемся по ходу дела. Мы ведь, подобно (ал)химикам-технологам, ведем всякий раз группу как некоторую цепочку реакций-превращений, своего рода технологический процесс. Участники вступают в реакции с местом, точками маршрута, друг другом. Мы же контролируем количество катализатора (шеррингов как в классической терапевтической группе или экскурсионных подводок к том или иному месту), продолжительность реакций (тайминг в каждой точке маршрута) и их последовательность в цепочке. Мы и сами переживаем все эти реакции вместе с группой, являясь ее частью. В этом смысле мы постоянно “пробуем на вкус” то, что получается, и в соответствии с нашим вкусом добавляем или убавляем что-то.
Мы никогда не готовим одно и то же блюдо: все наши группы были «про разное». Разные люди, разные смыслы да и места хоть и те же, но всякий раз поворачивающиеся новыми сторонами.
Одна и та же церковь открывается по-новому с каждой новой группой. Это и новый ракурс, новый контекст, но это и физические изменения. Каменные строения вековой давности действительно поменялись и продолжают меняться за те три года, что мы ходим по этом маршруту!
А в качестве констант мы вдруг обнаруживаем какие-то как будто бы маловероятные встречи.
На этой дорожке нам на встречу обязательно проходит лошадь. И эту маленькую собачонку - с виду, шестимесячного щенка - мы знаем не первый год. Стоит позвонить в колокольчик, висящий около скита в эльфийском лесу, и вот уже она тут как тут.
Откуда?
Заброшенный пионерский лагерь - место для рассказа диких историй - сколько ему еще осталось стоять так на прекрасной дубовой поляне и открывать нам свои многочисленные двери?
Всякий раз мы с сомнением и трепетом идем туда с группой. Не оскудел ли уже этот источник: что еще предложит он нам и предложит ли что-то? Здесь мы даем участникам вполне конкретное задание - гуляя по комнатам, что-то найти и забрать с собой, а что-то, наоборот, оставить. Здание лагеря не такое уж большое и не такое богатое артефактами, но для внимательного и открытого путешественника оно подобно бескрайнему морю, пучина которого тут забирает, а там выбрасывает на берег сокровища.
Вот они:
- пеньковая веревка (она и сама связь, и в ней скручены-свиты воедино многие-многие нити)
- ножка от шкафа (в самом прямом смысле - опора)
и
- обломок резной доски-балясины в форме не то алебарды, а не то гигантского консервного ножа (этими досками был огорожен балкон: «знай край, да не падай»).
Всякий раз мы с сомнением и трепетом идем туда с группой. Не оскудел ли уже этот источник: что еще предложит он нам и предложит ли что-то? Здесь мы даем участникам вполне конкретное задание - гуляя по комнатам, что-то найти и забрать с собой, а что-то, наоборот, оставить. Здание лагеря не такое уж большое и не такое богатое артефактами, но для внимательного и открытого путешественника оно подобно бескрайнему морю, пучина которого тут забирает, а там выбрасывает на берег сокровища.
Вот они:
- пеньковая веревка (она и сама связь, и в ней скручены-свиты воедино многие-многие нити)
- ножка от шкафа (в самом прямом смысле - опора)
и
- обломок резной доски-балясины в форме не то алебарды, а не то гигантского консервного ножа (этими досками был огорожен балкон: «знай край, да не падай»).
Из лагеря через деревню к одинокому дереву на поле. Из раза в раз путь к нему с закрытыми глазами становится символом пути к жизненной цели.
А дальше - почти на закате - к часовне на холме. Сколько мы сюда ходим, она стоит здесь живой руиной.Теперь около нее появились камни. Видимо, ее собираются реставрировать-достраивать. И от этого немного грустно: настолько чудесно было видеть и ощущать, насколько она живая, несмотря на отсутствие крыши.
На второй день утренний лес встречает нас слоистым ковром опавших листьев.
Сверху вниз падают листья, а снизу вверх прорастают безвременники.
Сверху вниз падают листья, а снизу вверх прорастают безвременники.
Мы идем вперед вдоль земной поверхности, но грузинский рельеф таков, что движение вдоль приводит нас то ввысь, а то вглубь. Второй день путешествия соединяет верх с низом.
Высокая поляна с видом на зеленое море. То чуть выше, то чуть ниже нас парят птицы. В свое время мы вышли на нее случайно, а теперь это центр и кульминация нашего маршрута.
Здесь хочется просто быть, наполняться этими видами, вдыхать их, сидя на красивом холме. Но приходит время сделать еще один шаг.
Мы делимся на пары (выбираем того, с кем страшнее всего) и отправляемся ближе к краю обрыва. Каждая пара нащупывает комфортную для себя точку на краю, на которой можно побыть вместе. Поговорить о чем-то или молча провести время. Хорошо, если в процессе такого пребывания получается сдвинуть эту точку еще ближе к обрыву, но при этом сохраняя опору и комфорт.
Совместная близость к краю оборачивается и просто близостью. А близость, совместность, не обезличивает, а наоборот помогает ярче чувствовать себя собой.
Возвращаемся на поляну. Это новое чувство одновременного бытия собой и бытия с другим хочется как-то отпраздновать. Не зафиксировать (его не зафиксируешь, оно динамичное), но наполнить им себя и место, как ветер наполняет парус, превращая его из обвислой тряпки в упругую и самодвижущую конструкцию.
Здесь хочется просто быть, наполняться этими видами, вдыхать их, сидя на красивом холме. Но приходит время сделать еще один шаг.
Мы делимся на пары (выбираем того, с кем страшнее всего) и отправляемся ближе к краю обрыва. Каждая пара нащупывает комфортную для себя точку на краю, на которой можно побыть вместе. Поговорить о чем-то или молча провести время. Хорошо, если в процессе такого пребывания получается сдвинуть эту точку еще ближе к обрыву, но при этом сохраняя опору и комфорт.
Совместная близость к краю оборачивается и просто близостью. А близость, совместность, не обезличивает, а наоборот помогает ярче чувствовать себя собой.
Возвращаемся на поляну. Это новое чувство одновременного бытия собой и бытия с другим хочется как-то отпраздновать. Не зафиксировать (его не зафиксируешь, оно динамичное), но наполнить им себя и место, как ветер наполняет парус, превращая его из обвислой тряпки в упругую и самодвижущую конструкцию.
Мы встаем в круг, чтобы вместе запеть.
Кто-то из участников по очереди оказывается ведущим: подходит к каждому, раздает каждому свой тон, выстраивает гармонию, а затем переходит в центр и опираясь на нее, присоединяется к хору голосов, импровизируя мелодию.
Я стоял в качестве одного из хористов и держал вверенную мне ноту. Поначалу было довольно легко, но чем дальше, тем физически сложнее это становилось. Я видел, слышал и чувствовал, как другим хористам тоже становится все сложнее и сложнее. Наши звуки чем дальше, тем меньше звучали как надежная опора. Мы держали их из последних сил, а солистка все не вступала, собираясь с силами и смелостью водрузить свой голос на нас. Опора откровенно шаталась и вот-вот рухнула бы… Но тут она запела... и нам моментально стало легче. Опорные ноты соединились в единый контур, как если бы замковый камень, наконец, соединил арочный свод. Вот только камнем этим, мощной опорой, был летящий звук! Не солист держался на хоре, а хор на солисте. И казалось, что теперь держать звук - и свой, и общий - можно вечность.
Этот аккорд звучит и сейчас. Звучит в памяти, не как эпизод из прошлого, а как пример вечно длящегося настоящего. Возможно, он будет слышен и чуткому путнику, забредшему когда-нибудь на эту горную поляну. Возможно, и сами мы тогда, будучи чуткими путниками, «лишь» услышали его и наполнили своими голосами, как вода весной наполняет собой ручей, русло которого, в общем-то никуда и не девалось, хотя без воды было заметно лишь чуткому или профессиональному глазу.
Кто-то из участников по очереди оказывается ведущим: подходит к каждому, раздает каждому свой тон, выстраивает гармонию, а затем переходит в центр и опираясь на нее, присоединяется к хору голосов, импровизируя мелодию.
Я стоял в качестве одного из хористов и держал вверенную мне ноту. Поначалу было довольно легко, но чем дальше, тем физически сложнее это становилось. Я видел, слышал и чувствовал, как другим хористам тоже становится все сложнее и сложнее. Наши звуки чем дальше, тем меньше звучали как надежная опора. Мы держали их из последних сил, а солистка все не вступала, собираясь с силами и смелостью водрузить свой голос на нас. Опора откровенно шаталась и вот-вот рухнула бы… Но тут она запела... и нам моментально стало легче. Опорные ноты соединились в единый контур, как если бы замковый камень, наконец, соединил арочный свод. Вот только камнем этим, мощной опорой, был летящий звук! Не солист держался на хоре, а хор на солисте. И казалось, что теперь держать звук - и свой, и общий - можно вечность.
Этот аккорд звучит и сейчас. Звучит в памяти, не как эпизод из прошлого, а как пример вечно длящегося настоящего. Возможно, он будет слышен и чуткому путнику, забредшему когда-нибудь на эту горную поляну. Возможно, и сами мы тогда, будучи чуткими путниками, «лишь» услышали его и наполнили своими голосами, как вода весной наполняет собой ручей, русло которого, в общем-то никуда и не девалось, хотя без воды было заметно лишь чуткому или профессиональному глазу.
Мы встаем в круг, чтобы вместе запеть.
Кто-то из участников по очереди оказывается ведущим: подходит к каждому, раздает каждому свой тон, выстраивает гармонию, а затем переходит в центр и опираясь на нее, присоединяется к хору голосов, импровизируя мелодию.
Я стоял в качестве одного из хористов и держал вверенную мне ноту. Поначалу было довольно легко, но чем дальше, тем физически сложнее это становилось. Я видел, слышал и чувствовал, как другим хористам тоже становится все сложнее и сложнее. Наши звуки чем дальше, тем меньше звучали как надежная опора. Мы держали их из последних сил, а солистка все не вступала, собираясь с силами и смелостью водрузить свой голос на нас. Опора откровенно шаталась и вот-вот рухнула бы… Но тут она запела... и нам моментально стало легче. Опорные ноты соединились в единый контур, как если бы замковый камень, наконец, соединил арочный свод. Вот только камнем этим, мощной опорой, был летящий звук! Не солист держался на хоре, а хор на солисте. И казалось, что теперь держать звук - и свой, и общий - можно вечность.
Этот аккорд звучит и сейчас. Звучит в памяти, не как эпизод из прошлого, а как пример вечно длящегося настоящего. Возможно, он будет слышен и чуткому путнику, забредшему когда-нибудь на эту горную поляну. Возможно, и сами мы тогда, будучи чуткими путниками, «лишь» услышали его и наполнили своими голосами, как вода весной наполняет собой ручей, русло которого, в общем-то никуда и не девалось, хотя без воды было заметно лишь чуткому или профессиональному глазу.
Кто-то из участников по очереди оказывается ведущим: подходит к каждому, раздает каждому свой тон, выстраивает гармонию, а затем переходит в центр и опираясь на нее, присоединяется к хору голосов, импровизируя мелодию.
Я стоял в качестве одного из хористов и держал вверенную мне ноту. Поначалу было довольно легко, но чем дальше, тем физически сложнее это становилось. Я видел, слышал и чувствовал, как другим хористам тоже становится все сложнее и сложнее. Наши звуки чем дальше, тем меньше звучали как надежная опора. Мы держали их из последних сил, а солистка все не вступала, собираясь с силами и смелостью водрузить свой голос на нас. Опора откровенно шаталась и вот-вот рухнула бы… Но тут она запела... и нам моментально стало легче. Опорные ноты соединились в единый контур, как если бы замковый камень, наконец, соединил арочный свод. Вот только камнем этим, мощной опорой, был летящий звук! Не солист держался на хоре, а хор на солисте. И казалось, что теперь держать звук - и свой, и общий - можно вечность.
Этот аккорд звучит и сейчас. Звучит в памяти, не как эпизод из прошлого, а как пример вечно длящегося настоящего. Возможно, он будет слышен и чуткому путнику, забредшему когда-нибудь на эту горную поляну. Возможно, и сами мы тогда, будучи чуткими путниками, «лишь» услышали его и наполнили своими голосами, как вода весной наполняет собой ручей, русло которого, в общем-то никуда и не девалось, хотя без воды было заметно лишь чуткому или профессиональному глазу.
А вот и ручей. Это мы уже спустились в самую нижнюю точку маршрута. Пьем чай у быстрой и ровной воды, а потом участники расходятся исследовать течение: кто к устью, а кто к истоку. Но в любом случае - к водопаду. Ручей здесь водопадом начинается и водопадом же и заканчивается.
Впрочем, корректнее в обоих случаях сказать «продолжается».
Впрочем, корректнее в обоих случаях сказать «продолжается».
Немного поднимаемся и обедаем на лужайке около храма - старого знакомого с «пятнашками» на задней стене. Сегодня этот храм смотрит на нас глазами печки из сказки «Гуси-лебеди».
А вот и «яблоня». Старый ствол спилен, прямо из него растет новый маленький стволик с уже вполне сложившейся кроной. Скоро эта яблоня сможет предложить нам «своего лесного яблочка», а пока едим садовые, которые дала нам в дорогу прекрасная хозяйка Нино.
А вот и «яблоня». Старый ствол спилен, прямо из него растет новый маленький стволик с уже вполне сложившейся кроной. Скоро эта яблоня сможет предложить нам «своего лесного яблочка», а пока едим садовые, которые дала нам в дорогу прекрасная хозяйка Нино.
Долгая дорога вверх приведет нас в дом Нино затемно. На этой дороге несколько остановок, несколько важных встреч и разговоров.
В черном небе отлично видны звезды, а где-то наверху силуэт скалы. Продвижение по маршруту отслеживаем с помощью обоняния: запахло смолой - мы вошли в хвойный участок леса, теперь только прямо, и будем дома.
Ужинаем, разводим костер во дворе и снова отправляемся в ночной лес. По одному.
Здесь между деревьями натянута шерстяная путеводная нить. Теперь уже наш ориентир не обоняние, а осязание. Пройди лабиринт по ниточке, и выйдешь к своим.
Но встречи случаются и в пути: слышу как два знакомых женских голоса общаются на Вы, явно не узнавая друг друга. Что ж, чтоб выйти к своим, нужно дойти до конца, а в пути встречные кажутся незнакомцами.
В черном небе отлично видны звезды, а где-то наверху силуэт скалы. Продвижение по маршруту отслеживаем с помощью обоняния: запахло смолой - мы вошли в хвойный участок леса, теперь только прямо, и будем дома.
Ужинаем, разводим костер во дворе и снова отправляемся в ночной лес. По одному.
Здесь между деревьями натянута шерстяная путеводная нить. Теперь уже наш ориентир не обоняние, а осязание. Пройди лабиринт по ниточке, и выйдешь к своим.
Но встречи случаются и в пути: слышу как два знакомых женских голоса общаются на Вы, явно не узнавая друг друга. Что ж, чтоб выйти к своим, нужно дойти до конца, а в пути встречные кажутся незнакомцами.
Эта шерстяная нитка (легендарная тушетская шерсть) с нами и на третий день.
Мы сидим на середине подъема к той самой скале, которую вчера видели над собой в свете прожекторов. Сейчас легко различить, что вершина скалы увенчана крепостными стенами.
Скоро мы поднимемся на самый верх и из точки, где установлен крест, оглядим окрестности. Каждый выберет и назовет свою жизненную перспективу, к которой устремится за пределами ландшафтной аналитики.
Мы сидим на середине подъема к той самой скале, которую вчера видели над собой в свете прожекторов. Сейчас легко различить, что вершина скалы увенчана крепостными стенами.
Скоро мы поднимемся на самый верх и из точки, где установлен крест, оглядим окрестности. Каждый выберет и назовет свою жизненную перспективу, к которой устремится за пределами ландшафтной аналитики.
А потом мы сядем там, где почти нет ветра, и одна из участниц расстелит платок-скатерть.
Мы разложим на нем яства и станем пировать, празднуя окончание пути и продлевая его течение.
Мы разложим на нем яства и станем пировать, празднуя окончание пути и продлевая его течение.
If a building becomes architecture, then it is art
А потом мы сядем там, где почти нет ветра, и одна из участниц расстелит платок-скатерть.
Мы разложим на нем яства и станем пировать, празднуя окончание пути и продлевая его течение.
Мы разложим на нем яства и станем пировать, празднуя окончание пути и продлевая его течение.
Вспоминая эту аналитику я буду сетовать, что нам удалось сплести прочную основу из событий и впечатлений, но на этом холсте мы как будто бы не нарисовали никакой картины.
Но разве не картина этот натюрморт на платке? Разве не картина этот пейзаж?
Разве не картина эти портреты?
Но все это еще впереди. А пока мы еще сидим на середине склона и передаем друг другу клубок. Называем - одно за другим - события, случившиеся за эти три неполных дня. Клубок движется от одного участника другому, нить соединяет нас, сидящих в кругу, образуя подобие кружевной ткани. С каждым воспоминанием (и передачей из рук в руки) клубок все меньше, но вот он выпрыгивает из рук и катится по склону, показывая дорогу. Он останавливается, зацепившись за корень.
В верхней своей части он ткань, в средней - нитка, а в нижней - клубок.
Хочу в Эльфию
Запишитесь в путешествие или задайте интересующие вопросы
Текст, фото: Арсений Белорусец
